Что двигает талант?

Я ударил кулаком в стену — завтра последний день приёма рукописей, я всё отправил давно, но обо мне абсолютно забыли. Я был в этом убежден, как и в том, что на мне мой лучший черный костюм в полосочку и любимый узкий галстук.
Потому я должен был прийти сюда, на Греческую, дом двенадцать. Похоже, даже жена не верила в меня больше, не думаю, что она играла, когда говорила мне утром.
Я шел по пустынной дороге, прошел мимо пекарни и свернул к старинному зданию царских времён, с массивным крыльцом.
Вокруг кружил тополиный пух, я громко чихнул и вдруг, прямо на ступенках у входа понял, что только одна мысль толкала меня вперёд — никто больше не верит в мой дар, абсолютно никто.
Запах роз. Это был очень непривычный запах в этом кабинете, но я вошел и сел.  Секретарши не было, она, похоже, вышла. Это только на руку.
Леонтий Павлович сидел обхватив голову двумя руками в белой рубашке с закатанными рукавами и в галстуке.
Он поднял голову:
— Спиридон? Кто тебя впустил сюда?
Я смотрел на него.
— Шурочка, ну кто его пустил — с этими словами редактор выскочил из кабинета и бросился в коридор.
Я сидел и аккуратно сложил ладони на колени, в правой руке была дощечка. Через минуту владелец кабинета вбежал назад. Я не сводил с него взгляда:
— Леонтий Павлович, ну не сердитесь — следом за ним бежала Шурочка и причитала.
— Что мне делать теперь?
— Простите. Поговорите с ним, вы же обещали.
— Я тебя уволю, дорогуша. Так и знай.
Леонтий Павлович сел прямо передо мной.
— Ну что мне с тобой делать?
Он заложил руки в карманы и обошел свой стол. Я посмотрел на него.
Всплыл утренний разговор с Ирой.  Тихий шум автомобилей за окном, овсянка на столе и красные от слёз её глаза: «Либо ты издаешься, либо иди работать. Хватит». Это было неожиданно. И вот я здесь.
 Достал дощечку и карандашом написал на ней три слова: «Вы обещали издать».
Леонтий посмотрел на дощечку и вскипел.
— Мало ли, что я обещал? Я жене обещал купить Фольксваген Гольф, и где машина, а где мое обещание?
Он покраснел.
— Ты мне будешь рассказывать про обещания.
Потом он сел за стол и открыл монитор ноутбука.
— Да-да, ты прав. Я обещал. Но я тоже связан по рукам и ногам. Наш медиахолдинг выкручивает мне руки, заставляет издавать в первую очередь номинантов от литературных премий городских и областных.
Он помолчал.
Я смотрел на него.
— Ну что ты смотришь на меня так? Перестань. Я сам хочу тебя издать.
Леонтий снова встал, подошел к окну, подвинул огромный букет красных роз и посмотрел вниз. Его кабинет находился на втором этаже.
Напротив была пекарня, на длинных полках лежал свежий хлеб и перед ней стояло несколько старых велосипедов. Очень уютное и приятное место, я всегда любил наблюдать за ним, когда ходил в редакцию. Иногда просто садился на скамеечку рядом со входом.
— Понимаешь, издательское дело — это непросто.
Я кивнул. А что я могу еще сказать ему. Я убежден, что если он хотя бы попробовал прочесть мою книгу — точно н. Я читал много книг современных авторов — макулатура. Но он повесил на меня ярлык. Я посмотрел в окно.  Потом повернулся и посмотрел на него.
— Ах да, ты же только по губам понимаешь, извини. А я с тобой говорю.
Теперь он сел на край стола.
— Ты пойми, у меня сейчас график на год вперёд расписан. Я не могу взять твою книгу и вашего сообщества тоже. Да, у меня есть обязательство, да министерство культуры требует от меня. Но я прошу тебя, потерпи до будущего года.
Я молчал. На коленях у меня лежала дощечка. Я взял мел и аккуратно вывел:
«Портьянова не покупают, люди не читают макулатуру, но вы его издаете пятый год. Я пишу лучше»
Он рассмеялся. Я верил, что так и есть. Каждый раз, когда я хотел получить заряд вдохновения, я читал тексты Портьянова и понимал, что не просто могу лучше. Я уже делаю лучше.
Леонтий посмотрел на меня и покачал головой.
— В общем, прости. Никак не могу тебе помочь.
Я встал, повернулся спиной и пошел в сторону к выходу. Затем обернулся и глянул на Леонтия.
— Оставь свою рукопись Шурочке. Я, если будет время, прочитаю.
Он явно сказал это из жалости.
Но мне было все равно, главное — чтобы текст увидел читатель.
***
Я выждал паузу. Решил прийти в четверг, когда по крайней мере будет шанс, что рукопись прочитают. В среду вечером пришло сообщение от Шурочки: «Приходи». Это было неожиданно.
Пекарня, окно Леонтия на втором этаже и сам Леонтий стоит и смотрит вниз. Увидел меня и отвел взгляд. Что-то непривычное я заметил, но не понял, что именно.
Я поднялся на второй этаже, свернул за зелёную дверь с табличкой «Издательство «Яркое». У нас самые яркие авторы!»
Шурочка не заметила меня, пронеслась мимо.
Вдруг, Леонтий вышел быстрым шагом. Опять закатанные рукава, белая рубашка и гладко выбритое лицо улыбается.
— Спиридоша, ты-то мне и нужен.
Я посмотрел на него и поджал губы
— Я прочитал твою «Глухую жизнь». Это не гениально, конечно, но неплохо. Достойно того, чтобы это прочитали.
Я приподнял брови. В понедельник он видеть меня не мог, еле выдержал эти пять минут разговора, замарал рубашку, а тут:
— Ну что ты смотришь на меня, будто я Наполеон какой-то, восставший из мертвых.
Признаюсь, да, Лукьяновский отказался с нами сотрудничать. А мне нужен автор, который будет представлять нас на Малой Литере. Твой роман с натяжкой, но подходит. Точнее, я его пропихну.
Да, ты глухонемой, но это и хорошо.
Я не мог поверить, что он говорит это. И смотрел на него, продолжая читать по губам.
— Сегодня первая встреча. Приезжает министр культуры, простая формальность.
Так вот зачем я ему. Отсидеть на всех этих формальных мероприятиях и уйти. Хотя при этом мою книгу, скорее всего, издадут. А это уже первый шаг к моей цели — писать много и издаваться.
***
Всё встало на свои места. Но для меня и это — отличный шанс. Пусть Леонтий говорит, что хочет, он думает, что облагодетельствовал меня.
Упорство делает своё. Сейчас десять утра, встреча в два часа дня.
Я спустился вниз, прошел в булочную и достал Юсси Маскурато. Булочная недорогая и даже с моими скудными деньгами я могу тут пообедать.
Я читал Юсси и внутри поднималась радость. Скоро и мою книгу можно будет вот так подержать в руках, новенькую, свежеотпечатанную, пахнущую краской. И я втянул ноздрями запах свежего хлеба в булочной.
Да, я не Лукьяновский. И не Стивен Кинг. Но я точно знаю себя и свою сильную сторону.
У меня есть преимущество — никто не знает мира глухонемых. Никто не понимает, как они живут. У нас свой мир и мне есть, что сказать.
Посмотрел на часы, как раз два часа дня.
Я поправил галстук, прошел в большой зал, сел в кресло и улыбнулся . Свет софитов слепит, он принадлежит не мне, а Лукьяновскому, и я это понимаю. Но мне всё равно.

Это мой шанс и я его использую. Никто не верил в мой дар, кроме меня.

**

Заседание было скучным, я всё равно ничего не слышал, только видел унылые лица сидящих в первом ряду.

Вдруг в дальнем конце актового зала я увидел склонённую фигуру, очень знакомую. Так, склонившись, стоит только один человек. Через минуту фигура повернулась и вышла.

С трибуны как раз выступал какой-то дородный мужчина, с очень потеющим затылком, который всё время обтирался платком. Я рассматривал зал и чертил карандашом на листке замысловатые фигуры. Сомнение. А что если это то, что я подумал?

Я не знал регламента, можно или нет так сделать, но я должен был развеять сомнение.

Я написал на листке: «Простите, я должен выйти», протянул его соседу и указал подбородком на вывеску «WC» в дальнем конце зала.

Он покосился на меня удивлённо и что-то сказал, я показал на уши, покачал головой и попытался выбраться. Тогда он написал: «Это невозможно».

Но сейчас всё могло решиться, я просто встал и вышел прямо со сцены на ступеньки, затем к дальнему концу зала. Мужчина пытался-было догнать меня, но остановился.

Я быстро вышел из дверей и увидел фигуру. Сомнений не было. Это была моя жена. Она не видела меня, как раз отошла от раскладки с книгами и медленно пошла в сторону левого крыла, где находилось издательство «Яркое». Смутные подозрения укрепились и я спрятался за колонной. Я преследовал родную жену, какой ужас.

Наконец она подошла к кабинету Леонтия Павловича и вошла. Я проследовал за ней и заглянул в замочную скважину.

Она стояла лицом ко мне, а Леонтий, как всегда с закатанными рукавами белой рубашки, опирался на стол, и я видел только его спину. Она молчала и слушала. Наконец сказала:

— Спасибо вам. Он так счастлив.

Леонтий что-то сказал в ответ и, судя по тому, что Ира удивлённо вскинула брови, я понял что это её задело. Но она быстро взяла себя в руки, поправила волосы и продолжила.

— Что за сомнения? Оставшиеся деньги принесу до конца года.  Я правильно поняла, тираж «Глухой жизни» не менее пяти тысяч и две передовицы «Южного городового»?

 

  1. Супер!
    История зацепила, концовка неожиданная, как и положено. Благодарю, есть чему поучиться.

LEAVE A REPLY